Что представляет собою страна, различные области которой, города, местечки не объединены коллективным сознанием единства взглядов? Действительно ли это нация? Не будет ли это только географическое или в лучшем случае политическое выражение? Да, это нация, но только в том смысле, что политическое подчинение различных частей государства одному и тому же главе есть уже начало национализации.
Когда стали избираться первые парламенты, был сделан новый шаг к национализации мнений отдельных областей и регионов. Эти мнения, сходные или несходные друг с другом, рождались у каждого из депутатов, а вся страна, глядевшая на своих избранников с интересом бесконечно меньшим, чем в наши дни, представляла тогда, в виде исключения, зрелище нации, сознающей себя. Но это сознание, временное и исключительное, было весьма смутно, весьма медлительно и темно. Заседания парламентов не были публичными. Во всяком случае, за неимением прессы, речи не публиковались, а за неимением почты, даже письма не могли заменить этого отсутствия газет. Словом, из новостей, более или менее обезображенных, переносимых из уст в уста по прошествии недель и даже месяцев пешими или конными путешественниками, бродячими монахами, купцами, было известно, что депутаты собрались и что они заняты таким-то и таким-то предметом - вот и все.
Заметим, что члены этих собраний в продолжение коротких и редких моментов своего общения сами образовали местную группу, очаг интенсивного местного мнения, порожденного заражением одного человека от другого, личными отношениями, взаимными влияниями. И именно благодаря этой высшей местной группе, временной, избираемой, низшие местные группы, постоянные, наследственные, состоящие из родственников или друзей по традиции в городах и уделах, чувствовали себя соединенными временной связью.